dir01’s blog

А ведь правильно говорил Евгений Гришковец.
Люди когда-то, давным-давно, обо всем договорились. Как правильно разговаривать… Что подразумевается под красотой… Что есть престиж… Как подобает себя вести… К чему следует стремиться… Что разрешено и поощряется… Что запрещено и преследуется…
Они просто взяли и договорились обо всем. Договорились, не спросив меня, и теперь так принято. Я в этом договоре не учавствовал. Ничего не подписывал. Ни с кем не соглашался. Но всё выполняю!!!
Никто не возражает, потому что большинств из тех, кто мог бы возразить, считает, что ему предстоит противостоять большинству. И мы мало того, что следуем правилам, мы зачастую ещё и следим, чтобы остальные тоже следовали им. Кто из нас не хотел бы быть вечноуторчанным бродячим проповедником? Это же так заманчиво!!! Получать счастье из воздуха! Не нуждаться в деньгах вообще! Не учавствовать в этих крысиных бегах. Не проиграть их. Не выиграть. Просто не участвовать. Но нет. Мы говорим себе: “Это слишком шаткая перспектива”… “Нет уверенности в завтрашнем дне”… “Это все ненадолго”… “А вдруг это будет ошибкой?”… “Это не для меня”…
Скорее всего, под этими вопросами будет подразумеваться следующее: “Как же я смогу так жить? Так же не принято. Это не респектабельно. Что скажут люди???”… А что могут сказать люди??? Если они умные, то им всё равно. А если они глупые, то не все ли равно, что они скажут?
И некоторые становятся бродячими проповедниками. Но подвергаются критике со стороны тех, кто в душе завидует им. Весь пляж следит друг за другом. Мы все держим друг друга за яйца. Это и есть общественный договор.

Наполследок процитирую “А Хули” Пелевина:

— Вы знаете историю про барона Мюнхгаузена, который поднял себя за волосы из болота?
— Знаю, — сказал шофер. — В кино даже видел.
— Реальность этого мира имеет под собой похожие основания. Только надо представить себе, что Мюнхгаузен висит в полной пустоте, изо всех сил сжимая себя за яйца, и кричит от невыносимой боли. С одной стороны, его вроде бы жалко. С другой стороны, пикантность его положения в том, что стоит ему отпустить свои яйца, и он сразу же исчезнет, ибо по своей природе он есть просто сосуд боли с седой косичкой, и если исчезнет боль, исчезнет он сам.
— Это тебя в школе так научили? — спросил шофер. — Или дома?
— Нет, — сказала я. — По дороге из школы домой. Мне ехать очень долго, всякого наслушаешься и насмотришься. Вы пример поняли?
— Понял, понял, — ответил он. — Не дурак. И что же твой Мюнхгаузен, боится отпустить свои яйца?
— Я же говорю, тогда он исчезнет.
— Так, может, лучше ему исчезнуть? На фиг нужна такая жизнь?
— Верное замечание. Именно поэтому и существует общественный договор.
— Общественный договор? Какой общественный договор?
— Каждый отдельный Мюнхгаузен может решиться отпустить свои яйца, но…
Я вспомнила рачьи глаза сикха и замолчала. Кто-то из сестричек говорил — когда во время неудачного сеанса клиент соскакивает с хвоста, он несколько секунд видит истину. И эта истина так невыносима для человека, что он первым делом хочет убить лису, из-за которой она ему открылась, а потом — себя самого… А другие лисы говорят, что человек в эту секунду понимает: физическая жизнь есть глупая и постыдная ошибка. И первым делом он старается отблагодарить лису, которая открыла ему глаза. А затем уже исправляет ошибку собственного существования. Все это чушь, конечно. Но откуда берутся такие слухи, понятно.
— Что «но»? — спросил шофер. Я пришла в себя.
— Но когда шесть миллиардов Мюнхгаузенов крест-накрест держат за яйца друг друга, миру ничего не угрожает.
— Почему?
— Да очень просто. Сам себя Мюнхгаузен может и отпустить, как вы правильно заметили. Но чем больней ему сделает кто-то другой, тем больнее он сделает тем двум, кого держит сам. И так шесть миллиардов раз. Понимаете?
— Тьфу ты, — сплюнул он, — такое только баба придумать может.
— И снова с вами не соглашусь, — сказала я. — Это предельно мужская картина мироздания. Я бы даже сказала, шовинистическая. Женщине просто нет в ней места.
— Почему?
— Потому что у женщины нет яиц. Дальше мы ехали молча.